Моя война

Когда началась Великая Отечественная вой­на, мне было пять лет, когда закончилась – девять, я прекрасно помню и первый, и последний день.

Начало войны застало наше семейство во Львове, куда мы попали незадолго до того. В Западной Украи­не был организован геологоразведочный трест «Львовуглеразведка», для формирования которого были прикомандированы ведущие геологи соответствующих организаций из Донбасса, в число которых попал и мой отец Владимир Васильевич Трощенко, работавший в тресте «Артёмуглеразведка». Очень скоро вслед за ним приехали и мы с мамой (мои первые львовские фотоснимки датированы октябрём). 

Хотя я был ещё очень мал, Львов поразил меня всем своим обликом старинного европейского города, совершенно непохожего на всё виденное мной до той поры, начиная с вокзала, где в ожидании седоков чинно стояли лакированные фаэтоны на резиновом ходу с зеркальными фонариками. Узкие невероятно чистые улицы, освещаемые газовыми фонарями, которые каждый вечер зажигали и каждое утро гасили фонарщики, мостовые с замысловато уложенными булыжниками, как семечки в подсолнухе, вывески на польском языке и многое другое. 

Жили мы совсем недалеко от центра города, на улице Офицерской. Эти две улицы, Офицерская и Черешнёвая, были особым привилегированным анклавом среди многоэтажной городской застройки и предназначались для городской знати. Русское население составляло ничтожную часть, поляки жили своей привычной жизнью. 

Наши квартирные хозяева, пан Алойзи Свенс, бывший виноторговец, и пани Стефания Свенсова, занимали первый этаж, а мы – второй. 

Советская геологическая служба снабжала своих посланцев совсем не плохо, и на праздники мы лакомились и шпротами, и крабовыми консервами, и красной икрой, и шампанским, и шоколадными конфетами, и прочими лакомствами. Праздновали весело, хотя ожидание войны висело в воздухе почти осязаемо. Было ясно, что война неизбежна, но никто не думал, что она так близка.

Советская геологическая служба снабжала своих посланцев совсем не плохо, и на праздники мы лакомились и шпротами, и крабовыми консервами, и красной икрой, и шампанским, и шоколадными конфетами, и прочими лакомствами

 

Гонка на выживание

 

И вот этот день настал. Было чудесное солнечное утро двадцать второго июня 1941 года, когда нас разбудили какие-то взрывы и рёв самолётных моторов. Самолёты, пролетавшие на малой высоте, были какие-то необычные, почти чёрные, было сброшено всего несколько бомб. Очевидно, что первая бомбёжка носила чисто пропагандистский характер, просто как демонстрация силы. По радио ничего внятного не сообщали, и только в середине дня передали обращение Молотова, в котором сообщалось о вероломном нападении Германии. 

Особой паники не было. Надо признать, что к эвакуации власти были готовы и провели её практически молниеносно, ведь граница была рядом. Отца сразу же мобилизовали в армию, а за нами с мамой прислали машину и отвезли на вокзал. Было велено взять с собой документы и минимум вещей, дескать отвезут недалеко, километров на сто, а там обстановка нормализуется и всех вернут. Так мы и уехали с одним маленьким чемоданчиком в матерчатом чехле (как сейчас его вижу). 

Было велено взять с собой документы и минимум вещей, дескать отвезут недалеко, километров на сто, а там обстановка нормализуется и всех вернут. Так мы и уехали с одним маленьким чемоданчиком в матерчатом чехле

 

Какие там сто километров! 

 

Эвакуация превратилась в сплошную гонку на выживание. Нашему эшелону попался очень толковый машинист паровоза, который ухитрялся сберечь состав от почти непрерывных бомбардировок. На станциях ему удавалось с немыслимой быстротой пополнить запасы угля и воды, а если в поезд попадала зажигательная бомба, быстро отцепить горящий вагон, переформировать состав и продолжить путь. 

На станциях не везде работали краны с холодной водой и с кипятком, но пить что-то было надо, и в результате практически все малые дети нашего эшелона вымерли от сырой воды и дизентерии. Меня спасло то, что мои родители не прислушивались к советам пить и давать детям только кипячёную воду, которыми изобиловали пресса и радио, а это заслуга моей бабушки, имевшей фельдшерское образование дореволюционной закваски и во многих вопросах бывшей мудрее тогдашних врачей. 

 

Такого взрыва  я никогда не видал

 

Не помню, сколько дней продолжалось это бегство, но приехали мы наконец в родной Артёмовск, к бабушке и дедушке, в надежде, что уж туда фашисты не дойдут. 

Продовольственное снабжение ухудшалось с каждым днём. Деньги теряли ценность, в ходу был натуральный обмен (сейчас бы сказали «бартер») – в основном продукты на драгоценности, у кого они были. 

Подготовка города к сдаче врагу была очень скоротечной. Однажды утром где-то рядом прогремел оглушительный взрыв, хотя воздушной тревоги не было. Это был взорван ликёро-водочный завод, расположенный на другом углу нашего перекрёстка, по диагонали. Народ ломанулся в развалины завода в надежде поживиться горячительным, но не тут-то было, от продукции ничего, кроме запаха, не осталось. Потом население дружно устремилось на окраину, где были расположены зернохранилища, длинные крытые траншеи с зерном, в основном ячменём, которые уже горели. Мы с мамой как-то смогли набрать прямо из огня довольно много зерна, но, увы, оно оказалось совершенно непригодным в пищу – такой страшный привкус гари. Кажется, разумнее всех оказалась бабушка – она совершила мародёрский рейд в аптеку, набрав самых необходимых лекарств, в которых она разбиралась прекрасно. Благодаря ей мы во время оккупации могли получать квалифицированную медицинскую помощь не выходя из дома. 

Подготовка города к сдаче врагу была очень скоротечной. Однажды утром где-то рядом прогремел оглушительный взрыв, хотя воздушной тревоги не было

Кампания по уничтожению ценностей продолжалась недолго. Городскую маслобойню, тоже расположенную поблизости от нашего дома, подожгли, предварительно испортив взрывчаткой оборудование, и чёрный дым от горящего масла и семечек застлал небо. Мы с соседскими ребятами забрались на забор, чтобы лучше видеть пожар. И тут рвануло так, что нас чуть не сдуло с забора. Это всю неиспользованную взрывчатку свезли на колбасную фабрику, расположенную в центре города, совсем недалеко от нас, и разнесли её в пух и прах. Такого взрыва я ещё не видал. Сейчас я сравнил бы его с атомным: громадный чёрный гриб с выворачивающимся наизнанку дымным облаком где-то высоко наверху. В этом облаке кувыркались какие-то щепки, бумажные листки… И только когда вокруг стали шлёпаться с неба крупные блоки кирпича, до нас дошло, что никакие это не щепки и бумажки, а доски и листы жести. Вот тут-то мы посыпались с забора и скрылись в бомбоубежище. 

Взрывы прекратились, но пожары продолжались до вечера и всю ночь. Где-то далеко на нашей улице пылала городская тюрьма (по-тогдашнему «допр»).

 

Оккупационные будни

 

Следующее утро было необычно тихим. И, наконец, показалась стройная колонна немецких солдат, впереди которой знаменосцы несли невиданные знамёна и штандарты с волчьими хвостами, кистями и какими-то блестящими побрякушками, а оркестр выдувал незнакомый воинственный марш. 

Начались оккупационные будни. В один из осенних дней неожиданно пришёл отец. Он рассказал, что попал в артиллерию, был заряжающим в батарее 122-миллиметровых гаубиц, очень скоро попал в окружение и в плен, бежал, был ранен в колено пулемётной пулей, снова попал в плен, чудом избежал расстрела и, наконец, найдя стопку бланков аусвайсов, заполнил парочку на себя и ещё одного такого же пленника, и они просто ушли из лагеря. С этой бумажонкой он благополучно прошёл практически всю Украину и добрался до дома. 

В условиях постоянного голода мы, ребята, не брезговали никакой провизией. Было обычным делом подстрелить из рогаток пару воробьёв и поджарить на костре в консервной банке, мы ели молочай, паслён, «калачики» – это такие плоды мелкой травки, а также регулярно шерстили мусорную кучу, выскребая остатки еды из немецких консервных банок, пили горький чёрный кофе из полевой кухни, стоявшей во дворе. В Артёмовске у каждого мальчишки в кармане лежал кристалл соли, полижешь – и не так голодно…

Львов, первые дни – октябрь 1939 г. (слева). До начала войны остался месяц – май 1941 года (справа)

 

Население выживало в значительной мере благодаря загородным огородам. Был и у нас огород, который возделывали в основном мы с мамой («и мы пахали»). Была у нас двухколёсная тачка, на которой мама возила орудия труда, урожай и меня. Правда, я был мал ростом и весом, так что не особо обременял её. С нашего огорода, расположенного на пригорке, открывался прекрасный вид на артёмовский военный аэродром, который переходил из рук в руки, не меняя дислокации. Однажды, когда мы направлялись домой с огорода, немецкий часовой из аэродромной охраны начал обстреливать огородников из карабина с большого расстояния. Надо сказать, что рикошетирующие пули издают весьма угрожающее жужжание, непохожее на свист свободно летящей пули, который слышен только после её пролёта. В панике все люди вместе со своими тачками, и моя мама в том числе, рванули без дороги за ближайший бугорок. И тут, сидя на подпрыгивающей тачке, я с ужасом увидел, что мы едем прямо по минному полю, где противотанковые мины были заметны по выгоревшей траве в лунке, а противопехотные прыгающие – по торчащим взрывателям с усиками! Но ни одна противотанковая не сработала под весом тачек, а стебельки противопехотных благополучно прошли между колёс, иначе я бы не писал сейчас эти строки.

 

«Наши идут!»

 

Где-то поблизости гремел Миус-фронт, иногда по ночам можно было видеть зарево пожаров и слышать грохот отдалённых канонад, Красная Армия сдавала и снова брала Ростов, но мы об этом ничего не знали. 

Готовиться к отходу немцы начали только в конце лета 1943 года. В один из дней немцы вместе с полицаями, обходя дворы, объявили приказ всем покинуть дома и уйти за пределы города. По улицам потянулись вереницы людей с тачками, нагруженными скарбом. Уже стемнело, и, оглядываясь, мы видели пылающий город, где постоянно что-то взрывалось и в чёрно-красное небо поднимались столбы огня и искр. Зрелище невероятно грозное и впечатляющее. Казалось, там часа через два не останется ничего целого. В свете огромного зарева отец выбрал место в отроге какой-то балочки недалеко от железной дороги и наскоро соорудил шалаш из веток, где мы и расположились на ночлег, наши соседи – где-то поблизости.

Наутро мы увидели, что находимся на высоком пригорке над железной дорогой в сторону Горловки, а чуть дальше вдоль дороги расположено село Зайцевка. Небо над городом было затянуто сплошной тучей чёрного дыма. Стали обживать временное жильё. 

Не помню, сколько дней мы прожили в шалаше – два или три, кажется, не больше. Но вот к отдалённым взрывам в городе прибавились более близкие, и в небо взметнулись высокие фонтаны земли – это била дальнобойная артиллерия, явно не немецкая. И вскоре послышались радостные крики: «Наши!», «Наши идут!». Люди радостно встречали солдат-освободителей, и мы, собрав свой скарб, двинулись домой.

При входе в город мы увидели, что все дома вдоль первого переулка или сожжены, или взорваны. На стене одного из домов, где при отходе мне бросились в глаза гирлянды сушившегося перца, теперь виднелись точно такие же гирлянды, только чёрных теней из сажи на месте бывших стручков. Ожидая самого худшего, мы подошли к своему углу, но наш дом, да и все окружающие, к счастью, уцелел. 

Каких-то главных коллаборационистов типа шефа полиции и бургомистра торжественно повесили на площади, я на это зрелище не ходил. Не был я и на опознании расстрелянных евреев, которых раскопали в гипсовом карьере за городом.

Мой отец сразу же нашёл своё место в тресте «Артёмгеология», здание которого не пострадало. 

 

Обстановка  во Львове была напряжённая

 

В июле 1944 года был освобождён Львов, и вскоре отец отправился туда возрождать углеразведочный трест, а вслед за ним поехали и мы с мамой. Львов встретил нас суетливыми толпами на улицах, мало пострадавших от войны. 

Из-за забора я часто вытаскивал бандеровские листовки, по городу ходили слухи о зверствах националистов, а отец, бывая в геологоразведочных партиях, был вынужден посещать буровые скважины по-партизански, соблюдая нешуточные меры предосторожности

Из-за забора я часто вытаскивал бандеровские листовки, по городу ходили слухи о зверствах националистов, а отец, бывая в геологоразведочных партиях, был вынужден посещать буровые скважины по-партизански, соблюдая нешуточные меры предосторожности. А 23 февраля 1945 года, возвращаясь из школы (тогда День Красной Армии был праздником, но выходным не был), я вдруг услышал сильный взрыв и увидел характерное облако дыма, плывущее по ветру. Определить место было парой пустяков, и минуты через три я был уже там. Был взорван шестиэтажный дом на улице Кохановского, где жили работники обкома ВКП(б), это в трёх кварталах от нашего дома. Взрыв в подвале вырвал середину здания до самой крыши, но сама крыша уцелела, только провисла. Рухнувшая стена обнажила целый срез квартир всех этажей, кроме первого, который был засыпан битым кирпичом. А на третьем этаже на диване сидели мальчик и девочка, болтая ножками над провалом. Как потом выяснилось, жертв было совсем немного, человека три или четыре, в это время все были на торжественных собраниях. А в знаменитом Львовском оперном театре, где происходило главное торжество, благодаря бдительности сторожа удалось обезвредить другое мощное взрывное устройство. В общем, обстановка в городе была довольно напряжённая.

Поэтому когда поздним вечером восьмого мая сорок пятого года вдруг началась беспорядочная пальба, мы восприняли это как признак какого-то бандеровского мятежа, однако первый же телефонный звонок всё прояснил: победа! 

Так закончилась для меня Великая Оте­­чественная война. Поляки постепенно уезжали на историческую родину (если можно так сказать), из дальней среднеазиатской эвакуации понемногу возвращались те, кто избежал оккупации. Первыми нашими соседями вместо Свенсов оказалось какое-то семейство, из которого я не запомнил никого, но мы со смехом вспоминали их рассказы о том, что они «окувированные», и что в Средней Азии и климат жаркий, и летают «бисквиты» (читай: москиты) во-от такой величины, укусит – и вот тебе язва-пендинка или лихорадка. И со здоровьем у них было неладно: у кого-то «кастрит», у кого-то «катар фильдеперсовой кишки», «тромбохлебит» и что-то ещё столь же экзотическое. 

В сорок девятом мы все переехали в Ростов, в основном из-за угрозы украинского национализма. Ростов оказался сильно разрушенным, но постепенно раны войны залечивались и город приобретал жилой вид. В Ростове отец взялся за привычную работу в тресте «Ростовуглеразведка», который в дальнейшем после всех преобразований стал объединением «Южгеология», а я заканчивал школу. 

Виктор Владимирович Трощенко родился 1 февраля 1936 года в г. Артёмовск Донецкой области, Украина. В 1958 году окончил Горно-геологический факультет Новочеркасского политехнического института, горный инженер-геолог. До 1964 года работал геологом угольной шахты в Ростовской области, затем старшим научным сотрудником ДонбассНИЛ-ВНИГРИуголь. С 2004 года старший научный сотрудник Южного научного центра РАН, ныне Института аридных зон ЮНЦ РАН. Кандидат геолого-минералогических наук.

Выразить свое отношение: 
Вы проголосовали 'вниз'.
Рубрика: ЭксклюзивЮбилей ПобедыОбществоСтраницы истории
Газета: Газета Крестьянин